Жизнь после «обнуления»: возвращение к себе после трансплантации костного мозга
Алине Григорьевой из Обнинска было 20 лет, когда у нее диагностировали острый лейкоз. Шесть курсов химиотерапии, поиск донора, месяцы, проведенные в больнице, — и клетки от незнакомки из Перми.
Алина рассказывает, как боролась с болезнью, что помогало держаться и как в сентябре 2025 года она наконец обняла человека, который подарил ей жизнь.
Как все началось
В конце октября 2022 года меня начали беспокоить боли в животе. Сначала поставили диагноз хронический гастрит. Долго лечилась, потом заболела — сказали, грипп. Появилась температура, я не могла нормально есть, потеряла около пяти килограммов за десять дней. Ничего не помогало: ни противовирусные, ни антибиотики.
Я училась в медицинском колледже в Калуге по специальности «Лабораторная диагностика». Когда стало понятно, что состояние ухудшается — тяжело ходить, появилась одышка, — я предложила врачу сдать анализы, чтобы разобраться, что происходит.
Анализы пришли вечером — и я сразу поняла, что это может быть лейкоз. Мы как раз прошли гематологический блок на курсе. Гемоглобин очень низкий, тромбоциты менее 60, лейкоциты около 29 тысяч, бласты в периферии 80%. С такими результатами в поликлинике меня могли направить к гематологу по записи, но ждать несколько недель в моем состоянии было нельзя — я почти не ела, не могла ходить, задыхалась.
Семья решила: нельзя рисковать — нужно действовать экстренно. Мы поехали в Обнинск, в МРМЦ им. А. Ф. Цыба. Приехали к гематологу уже поздно вечером. Она посмотрела результаты, сказала, что созвонится с заведующим отделения и будут решать. На следующий день меня госпитализировали, сделали пункцию костного мозга — и подтвердили: острый миелобластный лейкоз.
Химиотерапия и поиск донора
Пункционный материал отправили в Москву, и выяснилось, что в костном мозге две мутации — одна неблагоприятного прогноза, другая промежуточного. Начали химиотерапию. Первый курс — по схеме «7+3»: семь дней в больнице. Я вышла в гематологическую ремиссию — по крови и костному мозгу признаков лейкоза уже не было. Но глубоко в клетках оставались следы болезни — это называют MPО-позитивным статусом. После второго курса — того же «7+3» — и эти следы исчезли, статус стал MPО-негативным. Потом были курсы с ингибитором — основной мутацией, с которой нужно было бороться.
Каждый курс занимал около месяца, иногда больше: были осложнения — фебрильная нейтропения, микробные инфекции. Показатели нулевые, выписывать в таком состоянии не могли. Всего я прошла шесть курсов химиотерапии с ноября по июнь — все в Обнинске.
Поиск донора начался после первого курса. Мы с братом сдавали кровь на типирование: совпадение составило 80 %, но в моем случае для пересадки требовалось полное, 100 процентное совпадение. Нашли несколько доноров в Федеральном регистре. Один, из Кирова, на этапе обследования по какой-то причине не подошел — мне не объяснили, что случилось. Новый поиск занял три-четыре месяца. И где-то в конце апреля сказали: донор найден, ждут квоты на сбор клеток, летом сделают трансплантацию. Сейчас нужно быть на поддерживающих курсах.
В июне меня выписали из больницы в Обнинске, и я ждала приглашения в Москву.
47 дней в Москве
В начале июля позвонили: документы проверены, можно приезжать на трансплантацию. Сначала — фаза кондиционирования: высокоинтенсивная химиотерапия, чтобы обнулить мой костный мозг.
14 июля 2023 года мне выполнили трансплантацию костного мозга от неродственного донора. Потом — иммуносупрессивная терапия. После трансплантации были осложнения: сепсис, постоянная тошнота, судороги, затуманенное сознание. Маме пришлось приехать и лежать со мной — я ничего не могла есть, ходила очень плохо. На 30-й день сделали пункцию: подтвердили ремиссию, донорское кроветворение 100%. На 47-й день, с более-менее восстановившимися показателями, меня выписали домой.
Всего я провела в больнице 47 дней — вместе с кондиционированием, трансплантацией и осложнениями. Через некоторое время донорские клетки стали приживаться хуже — химеризм, то есть доля донорских клеток в моей крови, упал до 60 %. Чтобы поднять его, мне неоднократно делали доливки донорских лимфоцитов. Сейчас химеризм вырос с 60 до 93 %. Я считаю, это очень хорошо.
Тяжело морально
Весь период лечения было очень тяжело морально. Страшно было уснуть и не проснуться. Страшно, что что-то пойдет не так. Всегда боялась результатов анализов — когда делают пункцию или берут кровь, это всегда очень страшно.
В больнице в Обнинске мы лежали втроем: я и две девушки постарше. У всех один и тот же диагноз. Мы очень подружились. Но, к сожалению, судьба у всех сложилась по-разному. Когда ты начинаешь с кем-то близко общаться — любую его боль воспринимаешь на себя. Видишь, что есть люди, которым уже не помогут. Периодически у меня было ощущение, что шансов, наверное, нет. Я очень много плакала.
Перед семьей старалась держаться: родители вообще очень тяжело перенесли эту новость, я за них переживала. Но в какой-то момент — с поддержкой близких и после того, как на Новый год отпустили домой — начала верить, что может быть по-другому. Лечащий врач говорил: придумай себе планы на будущее. И я придумывала: вот выпишут меня — и я сделаю это, и вот это. Как-то подбадривало.
Еще подбадривало то, что маме и папе разрешали приезжать на выходные. Когда рядом близкий человек — как-то больше жить хочется.
Список маленьких шагов к победе
У меня был список, в котором я записывала себе маленькие шаги к победе. Что я буду делать, когда меня выпишут окончательно, что буду делать после выписки и так далее. В период прохождения курсов химиотерапии купила себе ко Дню рождения зеленый костюм, смотрю в зеркало — и понимаю: надо что-то делать. Ходить в балахонах — не здорово. До этого я всегда занималась спортом: скайстречинг — это аэробика, гимнастика в гамаках, баскетбол, бегала, участвовала в соревнованиях. А тут стоишь, смотришь на себя — тело обтекшее, отечное. Я решила: когда лежу на курсах химиотерапии, буду по вечерам заниматься зарядкой. По утрам не получалось — плохо себя чувствовала, а к вечеру немножко расхаживалась. К моменту трансплантации я себя чуть-чуть в форму привела.
Но во время пересадки из-за того, что я ничего не ела, очень сильно похудела. Приехала в больницу с весом около 70 кг — уехала с весом около 47 кг.
Возвращение к жизни
Меня выписали в августе. Сначала ходила по дому, по стеночкам. Потом начала выходить на улицу — на короткие прогулки, потом на более долгие. К концу сентября пришла в себя и приняла решение: так больше не может продолжаться. Мне оставался один семестр доучиться (я уходила в академический отпуск до января 2024 года), и я сказала, что поеду в Калугу и вернусь на учебу.
Семья была шокирована: очень мало времени прошло после трансплантации, я еще была «плохенькая», волосы плохо росли. Но я сказала, что поеду.
Мы сняли жилье. В январе я должна была выйти на учебу, но сильно заболела — смогла только в начале февраля. Пошла потихоньку: основная учеба плюс долги за январь, которые никто не отменял. Меня освободили от физкультуры и от токсичных предметов (микробиологии и биохимии) — если на лаборатории что-то вызывало рвоту, преподаватели разрешали не посещать или выходить на время из кабинета. Девушки-однокурсницы приходили ко мне домой помогать убраться, с продуктами, приготовить — без поддержки в другом городе я бы не справилась.
Через два месяца стала возвращаться к активной жизни. С подружками начали ходили в тренажерный зал. Потом я записалась в читательский клуб. Жизнь стала потихоньку насыщенней, ярче. Закончила колледж хорошо, закрыла все графики и вернулась в Обнинск.
И исполнила мечту: после трансплантации мне очень хотелось слетать в Дагестан — увидеть горы, природу Кавказа. Осенью 2024 года мы с подругой полетели. Это был пункт из того самого списка маленьких шагов к победе.
«Алиса, как зовут донора Григорьевой Алины?»
Мне позвонили из гематологического центра и сказали, что планируется встреча с донорами — и хотят сделать ее публичной. Чтобы люди видели не просто историю спасения, а живых людей: доноров, которые остались здоровыми, и реципиентов, у которых тоже все хорошо. Я сначала сомневалась на счет публичности: все-таки это очень личный момент — встретиться с человеком, который подарил тебе жизнь. Но потом решила согласиться.
И вот накануне, вечером перед поездкой в Москву, я сидела на кухне и спросила у голосового помощника: «Алиса, как зовут донора Григорьевой Алины Александровны из города Обнинска?» Она ответила: «Донора Григорьевой Алины Александровны зовут Анастасия Боброва из города Перми. У них будет встреча в Москве». Конечно, я полезла в соцсети. Фотографий не нашла, но нашла пост, где Анастасия давала интервью о том, что стала донором для молодой девушки. И я сразу поняла: это моя Анастасия.
Я ехала с таким трепетом — волновалась, как она будет выглядеть. В Москве я не знала, как реагировать. Стою, смотрю на нее, ведущая что-то говорит, а у меня все мимо ушей. Она подходит ко мне, я ее обнимаю — и у меня от благодарности, от тепла в душе нахлынули слезы. Не от страха — а слезы счастья, что в мире есть такой человек, который не побоялся: из Перми поехал, сдал свои донорские клетки, не испугался процедуры.
Потом мы пообщались, прокатились на канатной дороге, погуляли, посидели в кафе. Сейчас иногда поддерживаем общение — можем спросить что-нибудь друг у друга, поздравить с праздниками. Теплое, приятное общение.
Сейчас
Я работаю в больнице, лаборантом. Вышла замуж этим летом — моим мужем стал молодой человек, с которым мы познакомились в больнице: он работал там, пока я лечилась. Возможно, вся эта цепочка событий была нужна для того, чтобы мы встретились.
Хожу на йогу в гамаках — аэробика пока не очень дается, вестибулярный аппарат стал шатким. Хожу в бассейн, гуляю, наслаждаюсь жизнью. По возможности езжу куда-нибудь, вижусь с родственниками, с друзьями.
Живу и ценю всю ту жизнь, которую, к сожалению, некоторые не ценят. Считаю, что никаких проблем в жизни не существует, пока есть здоровье.
***
Рассказ Анастасии Бобровой, донора, открывает другую сторону этой истории. Это взгляд человека, который однажды принял важное решение, — и именно этот осознанный выбор подарил реципиенту шанс на спасение и новую главу жизни.
